Взгляд Ван Гога. Искусство, заметки, мысли

Ван Гог: мысли, идеи, рассуждения, взгляды на искусство

Винсе́нт Ви́ллем ван Гог (нид. и фр. Vincent Willem van Gogh,; 30 марта 1853 — 29 июля 1890) — нидерландский живописец и график, одна из самых известных и влиятельных фигур в истории западного искусства, общепризнанный лидер постимпрессионизма (наряду с Полем Сезанном и Полем Гогеном), чьё творчество оказало значительное влияние на живопись XX века.
Прежде чем заняться искусством, Винсент сменил немало профессий: продавал книги, преподавал в английском интернате, работал в Гааге в художественно-торговой фирме по продаже картин, проповедовал слово Божье на угольных шахтах в бельгийском городке Боринаж.
Лишь в 1881 году, когда ему было около 30, Ван Гог встал на путь художника.
За десять с небольшим лет он создал около 2100 произведений искусства, в том числе около 860 картин маслом, большинство из которых были написаны в последние два года его жизни.
Его творчество включает пейзажи, натюрморты, портреты и автопортреты, большинство из которых характеризуются смелыми цветами и драматической манерой письма, что способствовало росту экспрессионизма в современном искусстве.
У Винсента была своя техника мазка — «импасто». Он наносил толстый слой краски на холст и создавал рельеф. Редко смешивал оттенки, предпочитал чистые краски и использовал пальцы для растушевки
Напряжённая работа Ван Гога в последние годы жизни сопровождалась приступами депрессии, которая привела его в клинику для душевнобольных в Арле (февраль–май 1889), затем в Сен-Реми-де-Прованс (май 1889 – май 1890) и в Овер-сюр-Уаз (май–июль 1890).
Работы Ван Гога начали привлекать внимание критиков и ценителей искусства в последний год его жизни. После его смерти его искусство и его история жизни захватили общественное воображение как символ непонятого гения, во многом благодаря усилиям его овдовевшей невестки Йоханны ван Гог-Бонгер .

Наиболее полным первоисточником о Ван Гоге является его переписка с младшим братом Тео.
Тео Ван Гог был торговцем произведениями искусства и оказывал брату финансовую и эмоциональную поддержку, а также обеспечивал ему доступ к влиятельным людям на существовавшей арт-сцене.
Их многолетняя дружба и большая часть того, что известно о взглядах и теориях Винсента на искусство, зафиксированы в сотнях писем, которыми они обменивались с 1872 по 1890 год.
Тео сохранил все письма Винсента к нему, но Винсент сохранил лишь несколько из полученных им писем.
Существует более 600 писем от Винсента к Тео и около 40 от Тео к Винсенту. Есть 22 к его сестре Виль , 58 к художнику Антону ван Раппарду , 22 к Эмилю Бернару , а также отдельные письма к Полю Синьяку , Полю Гогену и критику Альберту Орье.
Письма Винсента красноречивы и выразительны и читаются отдельными частями как автобиография. Переводчик Арнольд Померанс писал, что их публикация добавляет «новое измерение к пониманию художественного достижения Ван Гога, понимание, которое нам не дал практически ни один другой художник».

Письма Ван Гога-иногда горькие, иногда печальные, иногда глубокие и вдохновляющие, полные трагизма лирики и творческого горения помогают лучше понять внутренний мир художника, его вгляды на жизнь, искусство.
Он удивительно мудро рассуждает о практических вещах, ясно о повседневной жизни, рассудительно о материальных заботах, делится своими мечтами, трезво оценивает возможности. Но сквозь эту старательную практичность, житейские расуждения, пробиваются искры необычайно живого, кипучего творчества, влечение к чему-то большему, необыкновенному, влекущему его в свои зачарованный мир.
Мы не видим в нем какой либо озлобленности, зависти его тянет к людям, несмотря на все его странности и кажущуюся нелюдимость, он прямодушен и открыт.
Также можно заметить то, насколькео глубоко он рассуждает в целом о людях, о жизни, насколько глубоки его рассуждения об искусстве. Мы видим, что он неплохо образован и хорошо разбирается в истории искусства и хорошо владеет культурным кодом того времени.

В его письмах можно также найти множество заметок, мнений, идей, мыслей, которые будут полезны современным художников и важны для всех любителей искусства.

icun1l

100 интересных заметок и мыслей из писем Ван Гога

Что касается "сопливых цветов", то, по-моему, не следует рассматривать цвет в картине сам по себе. "Сопливый цвет", будучи, например, противопоставлен сильному коричневато-красному, темно-синему или оливково-зеленому, может передать очень нежную свежую зелень луга или хлебов.
Я верю, что даже де Бок, окрестивший определенные цвета "сопливыми", безусловно не стал бы возражать против такой точки зрения: я сам слышал, как он однажды говорил, что в отдельных полотнах Коро, изображающих, например, вечернее небо, встречаются тона, которые кажутся на картине очень светлыми, хотя фактически они довольно темные, сероватые, если их рассматривать отдельно.
Если еще раз вернуться к вопросу, можно ли писать вечернее небо или белокурую женщину таким же "грязным цветом", как серые мостовые, то, по зрелом размышлении, окажется, что проблема стоит двояко.
Прежде всего, если темный цвет может казаться или, вернее, производить то же впечатление, что светлый, то вопрос, по существу, сводится скорее к тону.
Но тогда, с точки зрения собственно цвета, красновато-серый, сравнительно мало красный, будет выглядеть более или менее красным в зависимости от того, какие цвета находятся рядом с ним. То же самое произойдет с синим и желтым.
Чтобы цвет производил впечатление очень желтого, нужно примешать к краске чуточку желтого, но поместить этот цвет рядом с фиолетовым или лиловым тоном.
Помнится, кто-то пытался написать красную крышу, на которую падает свет, с помощью киновари, хрома и т. д. Ничего не получилось. А вот Яп Марис добивался этого во многих акварелях, чуть-чуть лессируя красной охрой по красноватому цвету и тем самым превосходно передавая солнечный свет на красных кровлях.
Как только у меня будет время, я выпишу из этой работы о Делакруа еще кое-что, относящееся к законам цвета, которые всегда остаются верными для красок.
Порою мне кажется, что, когда люди рассуждают о цвете, они, собственно, имеют в виду тон. Возможно, что в наше время существует больше тенистое, чем колористов. Это разные вещи, хотя они и могут идти рука об руку.
Изучение законов цвета, бесспорно, помогает перейти от инстинктивной веры в великих мастеров к отчетливому пониманию того, почему мы находим ту или иную картину красивой, а это поистине необходимо в наши дни, когда, поразмыслив, убеждаешься, до какой степени произвольны и поверхностны суждения о произведениях искусства.
Тем временем на палитре моей наступила оттепель и холод первых попыток прошел. Правда, начиная что-то делать, я еще часто спотыкаюсь, но краски уже ложатся на холст сами собой, и, беря одну из них за исходную точку, я отчетливо вижу, что должно последовать за ней и как вдохнуть во все это жизнь...
Как уже сказано, я считаю твое письмо о черном очень разумным; твои слова о том, что не надо писать локальным цветом, тоже совершенно верны. Но это но удовлетворяет меня. По моему мнению, за отказом от локального цвета стоит еще многое другое.
"Les vrais peintres sont ceux qui ne font pas la couleur locale" ("Настоящие художники те, кто не пишет локальным цветом" (франц.)) вот о чем говорили между собой Блан и Делакруа.
Не должен ли я понимать это так, что художнику лучше исходить из красок на его палитре, чем из красок природы? Я хочу сказать вот что: нельзя ли, собираясь писать, например голову, и зорко наблюдая находящуюся перед тобой натуру, рассуждать следующим образом - раз эта голова представляет собой гармонию красно-коричневого, фиолетового, желтого, то есть сплошь смешанных цветов, значит, я положу на палитру фиолетовый, желтый, красно-коричневый и смешаю их друг с другом.
От натуры я сохраняю определенную последовательность и определенную точность в размещении тонов; я изучаю натуру для того, чтобы не наделать глупостей и остаться в пределах разумного, однако меня мало интересует, точно ли такой же у меня цвет, как в натуре, - с меня достаточно, если он выглядит на моем холсте так же красиво, как в жизни.
Портрет работы Курбе, написанный мужественно и свободно в разнообразных красивых, глубоких тонах красно-коричневого, золотого, более холодного фиолетового, затененного черным для выделения переднего плана, и с кусочком тонированного белого полотна, для того чтобы глаз мог отдохнуть, - такой портрет гораздо красивее, чем портрет работы любого художника, воспроизводящего цвет лица с отвратительной педантической точностью.
Не правда ли, голова мужчины или женщины божественно прекрасна, когда ее наблюдаешь внимательно и спокойно.
Так вот, эта общая гармония тона в природе теряется из-за мелочного, буквального копирования ее; сохраняется же она путем воссоздания параллельной цветовой гаммы, которая может быть не точной и даже далеко не точной по сравнению с тем, что дано в натуре.
Следует всегда умно использовать красивые тона, которые образуют краски сами по себе, когда их смешиваешь на палитре; повторяю: надо исходить из своей палитры, своего понимания гармонии красок - это нечто совсем другое, чем механическое и рабское копирование природы.
Возьмем другой пример: предположим, я должен писать осенний пейзаж деревья с желтыми листьями. Так вот, какое значение имеет точность соответствия моего основного желтого цвета цвету листвы, если я воспринимаю весь пейзаж как симфонию желтого? Очень малое.
Многое, все зависит от моего восприятия бесконечного разнообразия тонов одного и того же "семейства". Ты скажешь, что это опасная склонность к романтизму, измена "реализму", peindre de chic (Писание из головы (франц.)), пренебрежение к природе ради палитры колориста. Что ж, que soit.
Делакруа, Милле, Коро, Дюпре, Добиньи, Бретон и еще тридцать других имен - разве не являются они сердцем и душой живописи нашего века и разве все они не уходят корнями в романтизм, хотя они и переросли его.
Романтика и романтическое — это наше время, и, чтобы писать, надо обладать воображением и чувством. К счастью, этих качеств не лишены даже реализм и натурализм.
Если в следующем письме ты объявишь, что у тебя все прошло, я тебе все равно не поверю: это слишком серьезно, чтобы кончиться так быстро; и я не буду удивлен, если и после полного выздоровления ты останешься несколько подавленным.
Ведь тоска по недостижимому идеалу настоящей жизни всегда сидит в нас и дает о себе знать в любой момент нашего художнического существования.
И тогда утрачиваешь охоту всецело отдаваться искусству, беречь себя для него и чувствуешь себя извозчичьей клячей, которой рано или поздно придется впрягаться в ту же самую телегу. А тебе хочется не этого – ты предпочел бы резвиться на солнечном лугу, у реки, в обществе других, таких же свободных, как ты, лошадей, – да, резвиться и размножаться.
Не удивлюсь, если окажется, что именно в этом первопричина нашей сердечной надорванности.
Мы больше не восстаем против установленного порядка вещей, хоть и не примирились с ним; мы просто чувствуем, что мы больны, что недуг наш никогда не пройдет и что излечить его невозможно.
Не помню уж кто назвал такое состояние качанием между смертью и бессмертием. Мы тащим телегу, и от этого есть польза людям, которых мы, увы, не знаем. И тем не менее, раз мы верим в новое искусство, в художников будущего.
Я очень недоволен тем, что сделал за последние дни, — это уродливо. И все-таки фигура интересует меня куда больше, чем пейзаж. Сегодня отправлю тебе рисунок, сделанный с моего зуава.
Писать этюды с фигур, чтобы искать и учиться, — это, в конце концов, самый короткий для меня путь к чему-нибудь стоящему.
Почему, спрашиваю я себя, светлые точки на небосклоне должны быть менее доступны для нас, чем черные точки на карте Франции?
Подобно тому как нас везет поезд, когда мы едем в Руан или Тараскон, смерть уносит нас к звездам.
Впрочем, в этом рассуждении бесспорно лишь одно: пока мы живем, мы не можем отправиться на звезду, равно как, умерев, не можем сесть в поезд.
Вполне вероятно, что холера, сифилис, чахотка, рак суть не что иное, как небесные средства передвижения, играющие ту же роль, что пароходы, омнибусы и поезда на земле.
А естественная смерть от старости равнозначна пешему способу передвижения.
Что до моих пейзажей, то мне все больше кажется, что самые лучшие из них — те, которые я писал особенно быстро.
Возьми, например, тот, набросок с которого я тебе послал, — жатву и стога. Мне, правда, пришлось еще раз пройтись по нему, чтобы выправить фактуру и гармонизировать мазки, однако сама работа была в основном сделана за один долгий сеанс, и, возвратясь к ней, я постарался внести в нее как можно меньше изменений.
Но, уверяю тебя, когда я возвращаюсь после такого сеанса, голова у меня настолько утомлена, что, если подобное напряжение повторяется слишком часто, как было во время жатвы, я становлюсь совершенно опустошенным и теряю способность делать самые заурядные вещи.
В такие минуты мысль о том, что я буду неодинок, доставляет мне удовольствие.
Эти обширные равнины таят в себе неотразимое очарование. Я никогда не скучаю там, несмотря на весьма докучные обстоятельства — мистраль и мошкару. А раз всякие мелкие неприятности забываются при одном взгляде на эти просторы, значит в них что-то есть. Как видишь, никаких эффектов здесь нет — на первый взгляд, во всем, что касается фактуры, это просто географическая карта, стратегический план, не больше. Кстати, я как-то гулял там с одним художником, и он объявил: «Вот что было бы скучно писать!» А вот я уже с полсотни раз взбирался на Монмажур, чтобы полюбоваться этими равнинами. И разве я неправ?
Пытаюсь сейчас преувеличивать существенное и намеренно оставляю едва намеченным все второстепенное.
Я захвачу с собою все, что нужно для рисования: мне надо побольше рисовать по той именно причине, о которой ты писал в своем последнем письме. У вещей здесь такие линии! Я хочу постараться сделать свой рисунок более свободным и более четким…
Повсюду сейчас глаз видит старое золото, бронзу, даже медь; в сочетании с раскаленной добела зеленой лазурью неба это дает восхитительный, на редкость гармоничный колорит со смешанными тонами a la Делакруа
Писсарро прав, утверждая, что следует смело преувеличивать эффекты, создаваемые контрастом или гармонией цветов. То же самое и в рисунке. Рисунок и верный колорит – это может быть еще не самое главное, чего надо добиваться, потому что отражение реальности в зеркале, даже воспроизведенное в цвете и т. д., отнюдь не будет картиной, а лишь фотографией..
Не успеешь за это приняться, как уже впадаешь в сущую метафизику колорита в духе Монтичелли, в такое хитросплетение цветов, выпутаться из которого с честью чертовски трудно.
Ведь искренность восприятия природы и волнение, которые движут нами, бывают порой так сильны, что работаешь, сам не замечая этого, и мазок следует за мазком так же естественно, как слова в речи или письме. Следует только помнить, что так бывает не всегда и что в будущем тебя ждет немало тяжелых дней — дней без проблеска вдохновения.
А любопытно все-таки, до чего плохо в материальном отношении живется всем художникам — поэтам, музыкантам, живописцам, даже самым удачливым. То, что ты недавно написал мне о Ги де Мопассане, лишний раз подтверждает мою мысль... Все это вновь поднимает вечный вопрос: вся ли человеческая жизнь открыта нам? А вдруг нам известна лишь та ее половина, которая заканчивается смертью?
Кончается ли все со смертью, нет ли после нее еще чего-то? Выть может, для художника расстаться с жизнью вовсе не самое трудное?
Итак, не думай, что я стану искусственно взвинчивать себя, но знай, что я целиком поглощен сложными раздумьями, результатом которых является ряд полотен, выполненных быстро, но обдуманных заблаговременно. Поэтому, если тебе скажут, что мои работы сделаны слишком быстро, отвечай, что такое суждение о них тоже вынесено слишком быстро. К тому же я сейчас еще раз просматриваю все полотна, прежде чем отослать их тебе. Во время жатвы работа моя была не легче, чем у крестьян-жнецов, но я не жалуюсь: такова уж судьба художника, и даже если это не настоящая жизнь, я все равно почти так же счастлив, как если бы жил идеально подлинной жизнью.
В конце же моего пути, вероятно, выяснится, что я был неправ. Ну что ж, тогда я смогу убедиться, что не только искусство, но и все остальное было только сном, а сам я — и вовсе ничем...Обо всем этом я, в общем, ничего не знаю, но именно это и делает нашу земную жизнь похожей на простую поездку по железной дороге. Едешь быстро и не видишь ни того, что впереди, ни — главное — локомотива...Будущая жизнь художника — в его произведениях — это тоже не бог весть что. Конечно, художники продолжают друг друга, передавая светоч тем, кто приходит на смену: Делакруа — импрессионистам и т. д. Но неужели это и все?
Ах, это умение сочетать форму и цвет! Мане близко, очень близко подошел к нему, Курбе тоже. Я согласился бы десять лет не подавать признаков жизни и делать только этюды, но зато потом написать одну-две картины с фигурами.
И я не удивлюсь, если импрессионисты скоро начнут ругать мою работу, которая оплодотворена скорее идеями Делакруа, чем их собственными. Ведь вместо того чтобы пытаться точно изобразить то, что находится у меня перед глазами, я использую цвет более произвольно, так, чтобы наиболее полно выразить себя.
Мы сейчас оставим теорию в покое, но предварительно я поясню свою мысль примером.Допустим, мне хочется написать портрет моего друга-художника, у которого большие замыслы и который работает так же естественно, как поет соловей, — такая уж у него натура. Этот человек светловолос. И я хотел бы вложить в картину все свое восхищение, всю свою любовь к нему. Следовательно, для начала я пишу его со всей точностью, на какую способен. Но полотно после этого еще но закончено.
Чтобы завершить его, я становлюсь необузданным колористом. Я преувеличиваю светлые тона его белокурых волос, доходя до оранжевого, хрома, бледно-лимонного. Позади его головы я пишу не банальную стену убогой комнатушки, а бесконечность — создаю простой, но максимально интенсивный и богатый синий фон, на какой я способен, и эта нехитрая комбинация светящихся белокурых волос и богатого синего фона дает тот же эффект таинственности, что звезда на темной лазури неба.Точно тем же путем я шел и в портрете крестьянина, хотя в этом случае не стремился передать таинственный блеск[…]
Говоря о «нормальных людях», я имел в виду бастующих землекопов, папашу Танги, папашу Милле, крестьян; хорошо чувствует себя тот, кто, работая целый день, довольствуется куском хлеба и еще находит в себе силы курить и пропустить стаканчик — в таких условиях без него не обойтись; кто, несмотря ни на какие лишения, способен чувствовать, что далеко, вверху над ним раскинулся бесконечный звездный простор. Для такого человека жизнь всегда таит в себе некое очарование.
Боюсь, что не сумею найти здесь красивую натурщицу. Одна согласилась, но потом, видимо, решила, что заработает больше, шатаясь по кабакам и занимаясь кое-чем еще почище. Она была великолепна: взгляд как у Делакруа, ухватки — до странности первобытные. Я, в общем, все принимаю терпеливо, поскольку ничего другого не остается, но эти постоянные неудачи с моделями все-таки действуют мне на нервы. Собираюсь на днях заняться этюдом с олеандрами. Когда пишешь гладко, как Бугро, люди не стесняются тебе позировать; я же, как мне думается, теряю модели потому, что они считают мои полотна «плохо написанными», сплошной пачкотней. Словом, милые потаскушки боятся себя скомпрометировать — вдруг над их портретом будут смеяться. Ей-богу, тут недолго и в отчаяние впасть — я ведь чувствую, что мог бы кое-что сделать, будь у людей побольше сочувствия. Смириться же и сказать себе: «Зелен виноград» — я не в силах: слишком горько сознавать, что у меня опять нет моделей
Так вот, я боюсь успеха. Мне страшно подумать о похмелье, ожидающем импрессионистов на следующий день после их победы: а вдруг те дни, которые кажутся нам сейчас такими тяжелыми, станут для нас тогда «добрым старым временем»? Мы с Гогеном обязаны все предусмотреть. Мы должны работать, должны иметь крышу над головой, постель, словом, все необходимое, чтобы выдержать осаду, в которой нас держат неудачи и которая продлится всю нашу жизнь... Короче, вот мой план: жить, как монахи или отшельники, позволяя себе единственную страсть — работу и заранее отказавшись от житейского довольства...
Я начал было подписывать свои картины, но тут же перестал — больно уж глупо это выглядит. На одной марине красуется огромная красная подпись — мне просто нужно было оживить зеленые тона красной ноткой.
Оставляю у себя большой портрет почтальона; голову его, прилагаемую к настоящему письму, я сделал за один сеанс. Уметь отмахать такого парня за один сеанс — в этом-то и заключается моя сила, дорогой брат. Если даже мне удастся в жизни поднять голову чуть повыше, я все равно буду делать то же самое — пить с первым встречным и тут же его писать, причем не акварелью, а маслом, и на манер Домье за один сеанс. Напиши я сотню таких портретов, среди них, несомненно, было бы что-нибудь стоящее. И таким образом я стал бы еще больше французом, самим собою и пьяницей. Это ужасно соблазняет меня — не пьянство, а вот такое беспутство в живописи
Помнишь, мы с тобой однажды видели в отеле Друо изумительную вещь Мане — несколько крупных розовых пионов с зелеными листьями на светлом фоне? И цветы были цветами, и воздуху хватало, и все-таки краски лежали густо, не то что у Жаннена. Вот что я называю простотой техники. Должен тебе сказать, что все эти дни я пытаюсь работать кистью без пуантилизма и прочего, только варьируя мазок. В общем, скоро сам увидишь.
Продолжая всерьез работать над фигурой, я, вероятно, открою кое-что новое. Но что поделаешь! Иногда я чувствую себя слишком слабым, чтобы противостоять сложившимся обстоятельствам — для победы над ними нужно быть и порассудительней, и побогаче, и помоложе. К счастью, я больше не стремлюсь к победе и рассматриваю живопись лишь как средство, помогающее заполнить жизнь.
Чем больше ты становишься торговцем предметами искусства, тем больше ты становишься человеком искусства. Надеюсь, что и со мною — то же самое: чем больше я становлюсь беспутной и больной старой развалиной, тем больше во мне говорит художник и творец, участник того великого возрождения искусства, о котором идет речь.
Вот так обстоит дело. И все-таки вечное искусство и его возрождение, этот зеленый побег, который дали корни старого срубленного ствола, — вещи слишком уж духовные, и на сердце становится тоскливо, как подумаешь, что проще и дешевле было бы творить не искусство, а свою собственную жизнь
Писать фигуры — вот наилучший и наикратчайший путь к совершенствованию. Поэтому, работая над портретами, я всегда преисполняюсь уверенности в себе, так как знаю, что эта работа — самая серьезная, нет, не то слово, — такая, которая развивает все, что есть во мне лучшего и серьезного.
Печальная перспектива — сознавать, что на мои полотна, может быть, никогда не будет спроса. Если бы они хоть окупали расходы, я мог бы сказать про себя, что деньги никогда меня не интересовали.
Однако при данных обстоятельствах я только о них и думаю. Что поделаешь! Постараюсь все-таки продолжать и работать лучше
Разве мы с Гогеном будем из-за этого меньше работать? Нет. Однако нам придется заранее примириться с бедностью и одиночеством. Поэтому, для начала, поселимся там, где жизнь всего дешевле. Если же придет успех, если в один прекрасный день у нас окажутся развязаны руки — тем лучше.
Ты достаточно разбираешься в живописи, чтобы заметить и оценить то, что, может быть, есть во мне оригинального, и чтобы понять, насколько бесполезно знакомить с моими работами сегодняшнюю публику: я ведь очень многим уступаю в гладкости мазка.
Я попеременно поглощен двумя мыслями. Первая — это материальные трудности: как вывернуться, чтобы обеспечить себе возможность существовать; вторая — работа над колоритом. Я постоянно надеюсь совершить в этой области открытие, например, выразить чувства двух влюбленных сочетанием двух дополнительных цветов, их смешением и противопоставлением, таинственной вибрацией родственных тонов. Или выразить зародившуюся в мозгу мысль сиянием светлого тона на темном фоне.Или выразить надежду мерцанием звезды, пыл души — блеском заходящего солнца. Это, конечно, не иллюзорный реализм, но разве это менее реально
Если в том, что ты делаешь, чувствуется дыхание бесконечности, если оно оправдано и имеет право на существование, работается легче и спокойнее
Ах, дорогой мой брат, иногда я так хорошо знаю, чего хочу! В жизни, да и в живописи я могу обойтись без бога, но я, как человек, который страдает, не могу обойтись без чего-то большего, чем я, без того, что составляет мою жизнь — возможности творить.
Мне хотелось бы сказать картинами нечто утешительное, как музыка. Мне хотелось бы писать мужчин или женщин так, чтобы вкладывать в них что-то от вечности, символом которой был некогда нимб, от вечности, которую мы ищем теперь в сиянии, в вибрации самого колорита
Так вот, точно соответствующие натуре колорит или рисунок никогда не вызовут в зрителе столь сильного волнения
Голова моя полна идей, так что, несмотря на одиночество, у меня нет времени думать и копаться в себе; я работаю, как машина по изготовлению картин. Надеюсь, что эта машина теперь уже не остановится...
Такие утрированные этюды, как «Сеятель», а теперь «Ночное кафе», обычно кажутся мне дрянными и жутко уродливыми, но когда я чем-нибудь взволнован, например, статейкой о Достоевском, которую прочел здесь, они начинают мне представляться единственными моими работами, имеющими серьезное значение.
Мне страшно интересно писать ночные сцены и ночные эффекты прямо на месте, ночью. На этой неделе я только и делал, что писал, а в промежутках спал и ел. Это означает, что сеансы длились то по 12, то по 6 часов, после чего я без просыпу спал целый день.
Ты хорошо относишься к живописцам, и ты знаешь, что чем больше я над этим задумываюсь, тем глубже убеждаюсь, что нет ничего более подлинно художественного, чем любить людей. Ты возразишь, что лучше держаться подальше и от искусства, и от художников. Это в общем-то верно, но ведь и греки, и французы, и старые голландцы любили искусство, которое неизменно возрождается после неизбежных периодов упадка. Не думаю, что, чураясь искусства и художников, человек делается добродетельнее.
Завтра в ожидании красок начну рисовать. Теперь наступил момент, когда я решил не начинать больше картину с наброска углем. Это ни к чему не ведет: чтобы хорошо рисовать, надо сразу делать рисунок краской
Но, для того чтобы создать подлинно южную картину, мало обладать известными техническими навыками. Нужно долго наблюдать за вещами, чтобы глубоко понять их и дать замыслу вызреть.
Завидую японцам — у них все исключительно четко. Они никогда не бывают скучными, у них никогда не чувствуешь спешки. Они работают так же естественно, как дышат, и несколькими штрихами умеют нарисовать фигуру так же легко, как застегнуть жилет. Ах, я тоже должен научиться рисовать фигуру несколькими штрихами. Этому я посвящу всю зиму. Вот тогда я уже смогу взяться за бульвары, улицы и кучу других сюжетов.
Мне думается, книга эта очень интересна; кончится тем, что людям надоест цинизм, скепсис, насмешка и они захотят более гармоничной жизни. Как это произойдет и к чему они придут? Было бы смешно пытаться это предугадать, но уж лучше надеяться на это, чем видеть в будущем одни катастрофы, которые и без того неизбежно, как страшная гроза, разразятся над цивилизованным миром в форме революции, войны или банкротства прогнившего государства. Изучая искусство японцев, мы неизменно чувствуем в их вещах умного философа, мудреца, который тратит время — на что? На измерение расстояния от земли до луны? На анализ Бисмарка? Нет, просто на созерцание травинки.
Я считаю, что наш первый долг — познавать прекрасное и восхищаться им для самих себя, а не учить этому других; правда, первым и вторым можно заниматься одновременно.
Как хотелось бы мне, чтобы нашлось нечто такое, что успокоило и утешило бы нас, что помогло бы нам не чувствовать себя виновными и несчастными и идти по жизни, не страдая от одиночества, не сбиваясь с пути, ничего не боясь и не рассчитывая лихорадочно каждый свой шаг, которым мы, сами того не желая, можем причинить зло нашим ближним! Я хотел бы стать таким, как чудесный Джотто, который, по словам его биографа, вечно болел, но всегда был полон пыла и новых мыслей. Как я завидую его уверенности, которая в любых обстоятельствах делает человека счастливым, радостным, жизнелюбивым! Этого легче достичь в деревне или маленьком городке..
Убежден, что написать хорошую картину не легче, чем найти алмаз или жемчужину — это требует усилий и при этом рискуют головой как художник, так и продавец картины. Но коль скоро ты сумел найти драгоценный камень, не сомневайся больше в себе и поддерживай цену на определенном уровне.
Эти дни, когда природа так хороша, я становлюсь похож на ясновидящего: картины сами собой, словно во сне, встают у меня перед глазами
Ах, какие портреты с натуры можно было бы делать с помощью фотографии и живописи! Я не оставляю надежды, что мы еще увидим настоящую революцию в области портрета.
Теперь буду часто работать по памяти: картины, написанные по памяти, всегда менее неуклюжи и носят более художественный характер, чем этюды, сделанные с натуры, особенно когда работаешь при мистрале.
Мы довольно успешно фабрикуем самодельные рамки: прибиваем к подрамнику простые планки и красим их. Первым за это взялся я. Кстати, известно ли тебе, что Гоген в некотором роде изобретатель белой рамы? Такая рама из четырех приколоченных к подрамнику планок стоит всего 5 су, а мы, разумеется, ее еще усовершенствуем. Такая рама очень удобна — на ней нет никаких выступов и она сливается с холстом в одно целое.
Верю, наступит день, когда начнут продаваться и мои вещи, но я так отстал по сравнению с тобой — я лишь трачу и ничего не зарабатываю. Сознавать это иногда очень грустно
Гоген советует мне смело давать волю воображению: то, что создано воображением, всегда кажется более таинственным
Вот увидишь, Гогена еще станут упрекать в том, что он перестал быть импрессионистом. Две его последние картины, как ты скоро убедишься, отличаются очень плотным мазком, кое-где он даже работает шпателем. И они похлеще его бретонских работ — не всех, конечно, но некоторых...
Второй — зеленое и красное кресло Гогена при ночном освещении, пол и стены также зеленые и красные, на сиденье два романа и свеча. Написан этюд на парусине густыми мазками.
Вот увидишь, эти полотна будут замечены. Но я посоветовал бы тебе оставить их для себя, то есть для тебя и твоей жены.Это вещи, которые меняются в зависимости от того, откуда на них смотреть, и становятся тем красочнее, чем дольше на них смотришь.Знаешь, они исключительно нравились Гогену; он, между прочим, даже сказал мне: «Да, вот это цветы!»У каждого своя специальность: у Жаннена — пионы, у Квоста — штокрозы, у меня — подсолнечники
Сейчас оба эти полотна походят на лубочные картинки. Оранжевоволосая женщина в зеленом выделяется на зеленом фоне с розовыми цветами. Все негармонирующие цвета — резкий оранжевый, резкий розовый, резкий зеленый — смягчены теперь бемолями красного и зеленого. Я представляю себе, как эти полотна висят посреди подсолнечников и образуют вместе с ними нечто вроде люстр или канделябров, приблизительно одинаковой величины, и все это в целом состоит из 7 или 9 холстов.
Ей-богу, не в каждом художнике достаточно пыла, чтобы сообщить такую теплоту золотым тонам этих цветов — они требуют всей энергии, всего внимания, на какие только способен человек
Ах, если бы только меня оставили в покое! Обдумаем все как следует, прежде чем перебираться в другое место. Ты сам видишь — на юге мне везет не больше, чем на севере. Всюду примерно одно и то же. Я думаю, мне придется сознательно избрать роль сумасшедшего, так же как Дега избрал себе маску нотариуса. Только у меня, вероятно, не хватит сил играть такую роль.Ты пишешь о том, что называешь «подлинным югом». Туда я не поеду, и вот почему: там место для людей более всесторонних, более цельных, чем я. Я ведь годен лишь на то, чтобы занимать промежуточное положение, играть незаметную и второстепенную роль.
А оранжевые пашни! Это необычайно тонко, изысканно, словом, нечто совсем иное, чем представляешь себе на севере. Это — как подстриженные ветлы наших голландских равнин или дубовый подлесок на наших дюнах: в шелесте олив слышится что-то очень родное, бесконечно древнее и знакомое. Они слишком прекрасны, чтобы я дерзнул их написать или хоть задался такой мыслью
Все эти оттенки в импрессионизме вовсе не имеют того значения, какое им приписывают. В кринолинах тоже была своя красота; следовательно, и они были хороши, хотя мода на них, к счастью, оказалась кратковременной. Впрочем, кое для кого и нет. Точно так же мы навсегда сохраним известное пристрастие к импрессионизму, но я лично все больше возвращаюсь к тем взглядам, которых держался до приезда в Париж.
Как бы ни было обострено мое восприятие, какой бы выразительности я ни достиг к тому возрасту, когда угасают плотские страсти, я никогда не сумею воздвигнуть подлинно величественное здание на таком шатком и гнилом фундаменте, как мое прошлое
Как художник я уже никогда не стану чем-то значительным — в этом я совершенно уверен. Об этом могла бы идти речь лишь в том случае, если бы у меня все изменилось — характер, воспитание, жизненные обстоятельства
Мне ужасно часто приходится напоминать себе о примере папаши Панглосса, потому что я вновь начинаю испытывать любовное томление. В конце концов, алкоголь и табак хороши или плохи — последнее зависит от точки зрения — тем, что они, бесспорно, представляют собою успокаивающее средство, которым не следует пренебрегать, когда занимаешься изящными искусствами.
Плотские страсти сами по себе значат для меня немного, но я смею думать, что во мне по-прежнему очень сильна потребность в близости с людьми, среди которых я живу...
В том художнике, который пишет, как видит, всегда что-то есть. Ах, если бы уметь писать фигуры так, как Клод Моне пишет пейзажи! Вот чему надо учиться и вот что среди импрессионистов умеет, по существу, лишь сам Моне.
Но вернемся, однако, к нашей теме. Итак, египетские художники, люди верующие и руководствовавшиеся в работе инстинктом и чувством, умели с помощью нескольких искусных кривых и безошибочного ощущения пропорций передать неуловимое: доброту, бесконечное терпение, мудрость, душевную ясность. Этим я еще раз хочу сказать, что, когда изображаемый предмет гармонирует с манерой его изображения, в работе есть стиль и она становится искусством.
Почему служанка с большой фрески Лейса, когда ее гравирует Бракмон, или маленький «чтец» Мейссонье, когда его гравирует Жакемар, становятся самостоятельными произведениями искусства? Да потому, что манера гравирования совпадает по стилю с изображаемым предметом. В массе работ художника всегда бывают такие, которые он прочувствовал особенно глубоко, любит особенно сильно и хочет во что бы то ни стало сохранить. Когда я вижу волнующую меня картину, я всегда невольно спрашиваю себя: «Где и в каком доме, в какой комнате, в каком углу, у каких людей эта картина будет особенно хороша? Где она будет на своем месте?»Так, например, картинам Хальса, Рембрандта, Вермеера место только в старом голландском доме.
С импрессионистами дело обстоит точно так же. Как не завершен интерьер, в котором нет произведения искусства, так не хороша и картина, если она не сливается в одно целое с окружением, если это окружение не соответствует доподлинно той эпохе[…]
Кстати, меня тянет снова начать работать более простыми красками, например охрами. Разве так уж уродливы ван Гойен или Мишель, которые пишут скромным нейтральным цветом, разбавляя краску большим количеством масла?
У нас здесь стоят великолепные знойные дни, и я принялся за новые полотна, так что у меня сейчас в работе двенадцать холстов размером в 30, в том числе два этюда кипарисов с этими трудными оттенками бутылочно-зеленого. Передние планы я густо покрываю свинцовыми белилами — это придает устойчивость переднему плану. Мне кажется, что Монтичелли часто подготавливал свои холсты таким способом. На слой белил накладываются затем другие краски. Но я не уверен, выдержит ли холст такую нагрузку.
По линиям и пропорциям они прекрасны, как египетский обелиск. И какая изысканная зелень! Они — как черное пятно в залитом солнцем пейзаже, но это черное пятно — одна из самых интересных и трудных для художника задач, какие только можно себе вообразить.
Так же как при чтении некоторых современных романистов меня больше всего волнует то, что шекспировские герои, чьи голоса доходят к нам сквозь толщу многих столетий, не кажутся нам чуждыми. Они настолько жизненны, что нам чудится, будто мы видим и слышим их.
Есть только один или почти единственный художник, о котором можно сказать то же самое, — это Рембрандт. У Шекспира не раз встречаешь ту же тоскливую нежность человеческого взгляда, отличающую «Учеников в Эммаусе», «Еврейскую невесту» и изумительного ангела на картине, которую тебе посчастливилось увидеть, эту слегка приоткрытую дверь в сверхчеловеческую бесконечность, кажущуюся тем не менее такой естественной. Особенно полны такой нежности портреты Рембрандта — и суровые, и веселые, как, например, «Сикс», «Путник» или «Саския».
Думаю, что будет неплохо, если ты велишь промыть хорошо просохшие полотна слабым раствором спирта, чтобы снять лишние масло и терпентин. Проделай это с «Ночным кафе», «Зеленым виноградником» и, главное, с пейзажем в ореховой рамке. С «Ночью» также (но на ней есть недавно добавленные мазки, которые могут расплыться от спирта).
Необходимо также пытаться изображать людей более светлых и чистых, чем те, каких наблюдал Домье, хотя при этом, конечно, надо следовать рисунку Домье.
Кипарисы все еще увлекают меня. Я хотел бы сделать из них нечто вроде моих полотен с подсолнечниками; меня удивляет, что до сих пор они не были написаны так, как их вижу я.
Вместе с портретом Фабрициуса, что в Роттердаме, и «Путником» из галереи Лаказа эта вещь относится к особой категории произведений, когда портрет человека превращается в нечто невыразимо светоносное и утешающее.
Я выберу лучшие из 12 последних полотен, и наши близкие получат вещи тщательно продуманные и проработанные. А ведь неплохо трудиться для людей, которые даже не знают, что такое картина!..Еще, может быть, годик работы, и я обрету уверенность в себе как художник.А это нечто такое, чего стоит добиваться. Однако для этого мало одного труда — нужна еще удача. Не сильные красочные эффекты, а полутона — вот о чем я мечтаю в лучшие свои минуты.
Мне отлично известно, что к смелому человеку исцеление приходит, так сказать, изнутри: оно достигается примирением со страданием и смертью, отказом от желаний и самолюбия. Но мне это не подходит: я люблю живопись, люблю видеть людей, вещи, словом, все, из чего складывается наша — пусть искусственная — жизнь. Согласись, что подлинная жизнь — не в этом, и я, как мне кажется, не из числа тех, кто готов не столько жить, сколько ежеминутно страдать.
Какая любопытная вещь мазок, прикосновение кисти к холсту! Художник, работая на воздухе под ветром, солнцем и взглядами зевак, заполняет холст кое-как, по мере сил, но вместе с тем схватывает в натуре то, что в ней есть подлинного и существенного, а в этом-то и состоит главная трудность. Когда же потом, через некоторое время, он возвращается к этюду и приводит мазки в соответствие с характером предметов, у него получается нечто более гармоничное и приятное для глаза, нечто более умиротворенное и улыбающееся.
Напротив, оливы здесь в высшей степени характерные, и я изо всех сил стараюсь это передать. Они, эти серебристые деревья, то голубоватые, то зеленовато-бронзовые, белеют на земле — желтой, розовой, фиолетовой или оранжеватой, вплоть до тусклой красной охры. Сюжет трудный, очень трудный! Тем не менее он увлекает меня и побуждает работать чистым золотом или серебром. И в один прекрасный день я выражу с их помощью нечто личное, как сделал это посредством желтого цвета в «Подсолнечниках». Ах, как мне их не хватает этой осенью!
Мне страшно, что у меня, человека современных взглядов, пылкого почитателя Золя, Гонкуров и вообще искусства, которое я так глубоко чувствую, бывают такие же приступы, как у суеверных людей, приступы, сопровождающиеся болезненными и туманными религиозными видениями, никогда не возникавшими у меня на севере.
Из того, что я отправляю тебе, мало-мальски сносными кажутся мне «Хлеба», «Гора», «Сад», «Оливы и голубые холмы», «Автопортрет» и «Вход в каменоломню»; остальные же мне ничего не говорят — в них слишком мало личного, линии плохо прочувствованы. Картина начинается там, где есть линии — упругие и волевые, даже если они утрированы. Приблизительно то же чувствуют Бернар и Гоген. Они совсем не требуют, чтобы, скажем, у дерева была достоверная форма, но стараются, чтобы каждый мог определить, круглая это форма или четырехугольная. И, ей-богу, они правы, ибо им осточертело дурацкое фотографическое совершенство некоторых художников. Они не станут требовать точного цвета горы, а скажут: «черт побери, эта гора синяя? Ну так и делайте ее синей, и не толкуйте мне, что синий цвет был чуть-чуть таким или чуть-чуть этаким. Она синяя, не так ли? Вот и чудесно! Делайте ее синей, и баста!
Частенько мною овладевает непреодолимая хандра. Чем нормальнее я себя чувствую, чем хладнокровнее судит обо всем мой мозг, тем более безумной и противоречащей здравому смыслу представляется мне моя затея с живописью, которая стоит нам таких денег и не возмещает даже расходов на нее. В подобные минуты у меня на душе особенно горько: вся беда в том, что в мои годы чертовски трудно менять ремесло.
Мысль моя начинает работать более связно и спокойно, но я так и не знаю, стоит ли мне продолжать заниматься живописью или лучше ее бросить.Разумеется, я согласен с тобой, что уж если я буду продолжать заниматься ею, мне лучше не ударяться в абстракции, а подходить к вещам более просто.
Творческие замыслы мои, как мне кажется, крепнут. Не знаю, конечно, одобришь ли ты то, что я делаю сейчас. В предыдущем письме ты утверждал, что поиски стиля подчас умаляют другие достоинства художника. Я же, действительно, стремлюсь найти свой стиль, подразумевая под этим более мужественный и волевой рисунок. Если в результате таких поисков я стану больше похож на Гогена или Бернара, — пусть. Ничего не поделаешь
Стараюсь по возможности упростить свою палитру, поэтому очень часто работаю, как в былые времена, — охрами. Отлично понимаю, что этюды из последней посылки, нарисованные крупными извилистыми линиями,— не то, чем им следовало бы быть; тем не менее смею тебя заверить, что в пейзаже я буду продолжать свои попытки организовывать предметы с помощью рисунка, способного передать нагромождение масс.
Тем не менее сейчас от меня нельзя требовать, чтобы я восхищался композицией моего друга Гогена, а композицией моего друга Бернара и подавно: он ведь ни разу в жизни не видел настоящей оливы. Следовательно, он избегает малейшего намека на правдоподобие и реальный облик вещей, а при таком подходе не приходится говорить о синтезе.
Нет, уж увольте меня от вариаций на библейские темы! Я утверждаю, что Рембрандт и Делакруа великолепно делали подобные вещи, что их работы нравятся мне даже больше, чем примитивы, но и только. Я не намерен возвращаться к этой теме. Если я останусь тут, я попытаюсь написать не Христа между оливами Гефсиманского сада, а сбор оливок в наши дни. И лишь в том случае, если это поможет мне вскрыть истинную соразмерность деревьев и человеческой фигуры, я подумаю также о названной выше теме. Но пока я не изучил ее более серьезно, чем доныне, я не вправе браться за нее
Само собой разумеется, я не собираюсь писать никаких библейских историй. Я сообщил Гогену и Бернару, что наш долг размышлять, а не грезить, и что поэтому я удивлен, усмотрев подобное направление в их работах — Бернар ведь прислал мне фотографии своих полотен
Напротив, когда я говорю себе: «Я должен придать большую законченность моим картинам и тщательно отделать их», все мои намерения, столкнувшись с такими трудностями, как непогода и меняющееся освещение, оказываются неосуществимыми, так что я в конце концов отказываюсь от них и прихожу к следующему выводу: только опыт и незаметный каждодневный труд постепенно делают художника зрелым и дают ему возможность создать что-то более верное и законченное. Словом, единственный путь к совершенству — это долгий и медленный труд, а всякие честолюбивые замыслы — самообман. Каждое утро нужно снова идти на приступ, а для этого приходится не только создавать удачные картины, но и портить холсты.
Похоже, что я больше не буду писать пастозно; это результат моей спокойной отшельнической жизни, от которой мое самочувствие улучшилось. В конце концов, не такой уж у меня неистовый характер: я становлюсь самим собой, когда спокоен.
Смотреть таким ясным взглядом на современную жизнь, вопреки всем ее неизбежным горестям, — это и есть утешение...
Как ты увидишь сам, в больших этюдах почти нет густого красочного слоя: я готовлю раствор на терпентине и оперирую цветными мазками и штрихами краски с просветами между ними. Это создает впечатление воздушности и сокращает расход красок.
Открытия импрессионистов в области цвета со временем приобретут еще более важное значение, но не следует забывать, как делают многие, что импрессионизм тесно связан с прошлым; вот я и постараюсь доказать, что импрессионисты вовсе не отделены от остальных художников какой-то пропастью.
Сколько раз после моего приезда в Париж я твердил тебе, что я ничего не добьюсь, прежде чем у меня не будет готово двести полотен, и что хотя многие сочтут такую работу чрезмерно торопливой, в ней, на самом деле, нет ничего необычного: это нормальная производительность всякого художника, поскольку ему надлежит трудиться не меньше, чем, скажем, сапожнику
Остается констатировать одно — мы с тобой, как, впрочем, многие другие, сделали усилие, которое не было понято и в силу обстоятельств оказалось бесплодным
Как только я ненадолго вышел в парк, ко мне вернулись вся ясность мысли и стремление работать. У меня больше идей, чем я когда-либо смогу высказать, но это не удручает меня. Мазки ложатся почти механически. Я воспринимаю это как знак того, что я вновь обрету уверенность, как только попаду на север и избавлюсь от своего нынешнего окружения и обстоятельств, которых я не понимаю и даже не желаю понимать.